Письма в другую комнату

7I. ДЕСЯТЬ МИНУТ ОДИНОЧЕСТВА«В Англии наконец происходит весна: так ли нечто должно всегда происходить и свершаться в душе?», – меланхолично записал бы я зо-лотым паркеровским пером на белоснежной манжете, будь я в то раз-думчивое мгновение марта безупречно одетым вечерним джентльме-ном хоть бы и из старинного лондонского клуба «Атенеум» – словом, если б я был человеческим существованием из тех, что ритуально пре-провождают положенное время в глубоких зеленокожаных креслах, в них же пьют принесенный белофрачным официантом, но отврати-тельно заваренный, желтоватый и еле теплый грушевый чай, и в про-межутках между беседами листают газеты. Лестно, конечно, попасть в «Атенеум», но в антикварных ве-щах времени я разбираюсь крайне недостаточно и предпочитаю им более непритязательные лавки древностей, а галстучными ба-бочками и теми единственными золотыми запонками, на которых печатка с татарским гербом, щеголяю крайне редко: этого мало на ярмарке мирских тщеславий. К тому же и уверенная размерен-ность жизни оказалась никак не суждена мне, а мелочное скопи-домство наблюдений и заметок, сей признак возраста, не нуж-дается еще в записях на манжетах. Хватает пока и скоротечной памяти, в которой среди прочего засел и филигранный экспромт некогда главного здесь законодателя мод и мыслей, ирландца Оскара Уайльда: «все мы сидим в канаве, но некоторые из нас при этом глядят в небеса». Полагают также, что для того, чтобы не попросту выглядеть, а именно что быть записным джентльменом, нужно и родиться в тройке с бабочкой и с младых ногтей поселиться в костюме, иначе выйдет и получится очередной маскарад: при всей мирской необходимости оно-го совсем уж чужие маски плохо сидят на моем лице и легко соскаль-зывают, тем более, что самое трудное, как оказалось, – это быть тем, кто ты есть, и не опасаться последствий.