Совецкие рассказы

109Невероятный, до хруста и блеска отмытый грозою, прозрачный, чи-стый и до чего же светлый простор кругом: крепко сбитая туча, лени-во клубясь, уходит за Волгу, на сосновые боры, и на ее место заступает солнце, и лучистый воздух разливается прохладой и радостной, бодрой, верной надеждой, и все это вместе называется – раздолье и вольная воля, которых нет и не будет у меня больше никогда и нигде. Куда же я дел, где утратил все это? Много лет не оказывалось ни времени, ни места вспоминать о чере-мухе, перебирая все ее имена и названья на известных мне языках: шо-мырт, черемуха, bird cherry... Или вот – zelnicemeggy, тоже вишенное, но почему-то звонкое, утреннее, рассветное – из венгерского словаря. Каждое слово – целая симфония ощущений и воспоминаний, но как раз-лично звучат и действуют они, и есть ли на свете сила, чтобы сплошь совместить их в душе, не терзая ее, не разрывая на части? Чтобы понять такое, и полезно молчанье. И вот однажды, на закате, окончательно промелькнули и укатились, шурша, все автомашины – по шоссе, идущем ниоткуда и извивом своим повторяющем лекало реки, – а река называется Тепла. Прошли мимо все люди; в наступившем без-людьи скрылись из виду крошечные, крохотные, и совсем уж чуточные собачки, и на молодой траве пологих горных склонов стало пусто, и слышно стало, как цокают и цвикают над отчетливо зажурчавшей рекой предвечерние птицы. Сидел и смотрел: медленно вечерело. В уютном распадке обретали значенье чужие деревья – кипарисы и сосны; зацветали вдогон осталь-ным деревам весеннею клейкой листвою высокие и раскидистые, и уже изначально янтарно-красные клены, что и сейчас стоят полукругом за спиною лобастого, погруженного в себя и совсем глухого Бетховена в бронзовых ботах, который все уходит, уходит на запад, со сжатым своим кулачищем, запечатленною гривой волос и музыкой, никому еще, кроме него, не слышной, и потому понапрасну терзающей душу. Сидел и смотрел, и не было ни в чем никакой нов...