«И места хватит всем...»

VНицшеСпор о Ницше есть, в конце концов, спор о пределах че-ловечности. В этот спор арабский мир ввязался с особенной, исступ-ленной страстью. Призрак Лоуренса Аравийского (1888–1935), дух полой Арабской революции, начавший таять в начале 40–50-х гг. ХХ в., оставил после себя оглушительную, крайне неподходящую для очередного восточного ренессанса, пустоту. Рваные образцы далекой «классики», покрытые толстым нале-том павшего тюркизма, воспринимались арабским интеллиген-том ровно так же, как нелегко принимались «просвещенным» европейским разумом Новейшего времени античность и Сред-невековье; замены же пресловутым образцам найти не уда-валось. Вместе с «панарабской» растерянностью рос и градус религиозной реформации — как либеральной, египетско-аф-ганской, так и радикальной — аравийско-ваххабитской. «Зеле-ные», «черные» «переделы» — в том числе и «переделы» цветов западных знамен — так долго наслаивались друг на друга, что в конце концов не оставили думающему арабскому писателю никакого простора, кроме простора рессентимента. Так современная арабская культура, подобно русской или немецкой, английской или итальянской, стала культурой ниц-шеанской. Конечно же, не может быть и речи о том, что арабы «реци-пировали» Ницше глубже и объемнее других народов и куль-турных сообществ ХХ в.; не говорю я и о том, что великого нигилиста арабские литераторы приняли с особым радушием. Как и русские философы, интеллектуалы Египта до опреде-ленного времени читали «Заратустру» и «Генеалогию морали» на языке оригинала или в европейских переводах; подобно их русским коллегам, критики солидных изданий Багдада