Евангельское слово в творчестве Пушкина и Достоевского

глава ТреТья.«ризы кожаны» и «брачные одежды»: о «маленьком человеке»IДостоевский с первого же своего произведения воспринял пушкинское видение возможных направлений основного вектора внутреннего мира человека как его духовной стратегии. Писатель акцентировал при этом в качестве некоторой отправной точки сторону переживания человеком собственной умаленности в мире, бросающейся ему в глаза прежде всего внешне, в социальной несправедливости, формирующей из него «малень-кого человека». Причем герой «Бедных людей» оказывается читателем пушкинской истории о «маленьком человеке» из «Станционного смотрите-ля», соотносит себя с ним и даже солидаризируется в определенном смыс-ле. А Пушкин, в свою очередь, соотносит эту историю с помощью ряда деталей, как известно, с притчей о блудном сыне, задавая тем самым мас-штаб контекста восприятия сюжета.Сам Достоевский помещает свое художественное слово в тот же библей-ский смысловой контекст. Роман «Бедные люди» начинается темой райско-го блаженства: «Бесценная моя Варвара Алексеевна! Вчера я был счастлив, чрезмерно счастлив, донельзя счастлив! 〈 . . .〉 Что это какое утро сегодня хорошее, маточка! У нас растворили окошко; солнышко светит, птички чирикают, воздух дышит весенними ароматами, и вся природа оживляется 〈 . . .〉 Я даже и помечтал сегодня довольно приятно, и все об вас были меч-тания мои, Варенька. Сравнил я вас с птичкой небесной, на утеху людям и для украшения природы созданной. Тут же подумал я, Варенька, что и мы, люди, живущие в заботе и треволнении, должны тоже завидовать безза-ботному и невинному счастью небесных птиц 〈 . . .〉 то есть я все такие срав-нения отдаленные делал» (1; 13—14). И в ответе Вареньки Доброселовой Девушкину звучит та же тема. Упрекая его за «легкомысленные» траты на