Родительская кровь

существовало, кроме того, что было перед барьером. Меня поразилоименно это спокойствие, которым дышало не одно лицо, а вся фигураВаженина, - не было больше ни прежнего недоверия, ни скрытногоискательства, ни страха, потому что он один знал здесь, зачем он пришелсюда и что он прав. Именно, прав, и это сознание делало его неизмеримовыше торжествовавших заранее противников: он переживал великийпсихический момент, когда человек делается рабом известной идеи ибольше не знает сомнений. Сидевший рядом с Важениным Секрет был под хмельком и "большезевал по сторонам, время от времени закручивая свои тараканьи усычрезвычайно молодцеватым жестом. Он часто оглядывался к братанамМяконьким, глупо подмигивал и делал какие-то необыкновеннотаинственные знаки посредством пальцев. В суде Секрет был как у себядома, потому что чувствовал непреодолимое тяготение ко всякимгосподам, - это был пропащий человек, счастливый собственнымничтожеством. Глядя на братанов Мяконьких, на Важенина и Секрета, яникак не мот представить себе ту дикую сцену, которая разыгралась около"сереДовины", когда Мяконькие "произвели" Важенина и Секрета "под одинпузырь"; дальше выступали еще более дикие несообразности:"прилежание" Харитинушки, темный товар, вылущивание грошей и копеекиз пластунских "мастерков, облава на могутную девку Ульяну...Действительно, нужно всю силу "родительской крови", чтобы довестиВаженина до того, чем он был в настоящий момент. После докладчика говорили сначала Человеколюбцев, потомБартельсон, затем опять Человеколюбцев и опять Бартельсон. Нового ониничего не сказали и, кажется, больше всего заботились о том, чтобыпоказать противнику, "как лягушки скачут". Человеколюбцев в интересахсвоих доверителей ссылался на jus primae occupationis[13] и земскуюдавность; Бартельсон досказывал, что заводское дело имеет величайшеегосударственное значение в наш "железный век", перечислял бесконечныеправа заводовладельцев, выяснял юридическое значение права на "недраземли", значение посессионного п...