Масоны

29 – И что будто бы однажды пьяный сторож, который за печкой лежал, крикнул вам: «Что ты, старый хрыч, тут бормочешь?», а вы, не расслышав и думая, что это Богородица с вами заговорила, откликнулись ей: «А-сь, Мать пресвятая Богородица, а-сь?..» Правда? – Правда! – подтвердил, нисколько не смутившись, Антип Ильич. Марфин также на этот разговор не рассердился и не улыбнулся. Ченцова это еще более взорвало, и он кинулся на неповинную уж ни в чем толстую книгу. – Что это за книжища?.. Очень она меня интересует! – сказал он, пододвигая к себе книгу и хорошо зная, какая это книга. Марфин строго посмотрел на него, но Ченцов сделал вид, что как будто бы не заметил того. – Библия! – произнес он, открыв первую страницу и явно насмешливым голосом, а затем, перелистовав около трети книги, остановился на картинке, изображающей царя Давида с небольшой курчавой бородой, в короне, и держащим в руках что-то вроде лиры. – А богоотец оубо Давид пред сенным ковчегом скакаше, играя! Все это Ченцов делал и говорил, разумеется, чтобы раздосадовать Марфина, но тот оставался невозмутим. – А что, дядя, царь Давид был выше или ниже вас ростом? – заключил Ченцов. – Вероятно, выше, – отвечал кротко и серьезно Марфин: он с твердостию выдерживал урок смирения, частию чтобы загладить свою вчерашнюю раздражительность, под влиянием которой он был на бале, а частью и вследствие наглядного примера, сейчас только данного ему его старым камердинером; Марфин, по его словам, имел привычку часто всматриваться в поступки Антипа Ильича, как в правдивое и непогрешимое нравственное зеркало. – Напротив, мне кажется!.. – не унимался Ченцов. – Я вот видал, как рисуют – Давид всегда маленький, а Голиаф страшный сравнительно с ним верзило... Удивляюсь, как не он Давида, а тот его ухлопал! Тут уж Марфин слегка усмехнулся.