Плотничья артель. Фанфарон

29 осторожный Сергеич, который, кажется, чувствовал к Петру ес-ли не страх, то по крайней мере заметное уважение. – Что не угодить-то? Не на дорогу ходил! – сказал Петр и задумался. – Что такое с ним случилось? – спросил я Сергеича. – По дому тоже, государь милостивый, вышло, – отвечал опять не прямо старик. – Мы ведь, батьки-мужики, – дураки, мо-тунов да шатунов деток, как и я же грешный, жалеем, а коли па-рень хорош, так давай нам всего: и денег в дом высылай, и хозяйку приведи работящую и богатую, чтоб было батьке где по праздникам гостить да вино пить. – В моем, голова, деле батька ничего, – возразил Петр, – все от Федоски идет. В самую еще мою свадьбу за красным столом в обиду вошла... – Что ж так неугодно ей было? – спросил Сергеич. – Неугодно ей, братец ты мой, показалось, что наливкой не угощали; для дедушки Сидора старухи была, слышь, наливка куплена, так зачем вот ей уваженья не сделали и наливкой тоже не потчевали, – отвечал Петр. (В лице его уж и тени не остава-лось веселости.) Сергеич покачал головой. – Кто такая эта Федосья? – спросил я. – Мачеха наша, – отвечал Петр и продолжал: – Стола-то, го-лова, не досидела, выскочила; батька, слышь, унимает, просит: ничего не властвует выбежала, знаешь, на двор, сама лошадь заложила и удрала; иди, батька, значит, пешком, коли ей не уго-дили. Смехоты, голова, да и только втепоры было! Сергеич опять покачал головой. – Командирша была, друг сердечный, над стариком; слыхали мы это и видывали. – Командирша такая, голова, была, что синя пороха без ее воли в доме не сдувалось. Бывало, голова, не то, что уж хозяйка моя, приведенная в дом, а девки-сестры придут иной раз из ле-су, голодные, не смеют ведь, братец ты мой, без спросу у ней в лукошко сходить да конец пирога отрезать; все батьке в уши, а