Подлипки

Грустно покинул я 17-ый номер. Года через три судьба снова сблизиламеня с Ковалевыми; но чем ближе подходили они ко мне вдействительности, чем живее становились наши ежедневные встречи, темболее немело сердце... Еще год или два, и они для меня не существовали.VI Жить мне было хорошо у тетушки. Хотя права наследства после нее яделил с старшим братом моим, с дядей Петром Николаевичем и с егосыном, Петрушей, но я был Веньямином родства. Петрушу, двоюродногобрата, Марья Николаевна видела редко; брат мой был уже велик, двенадцатью годами старше меня, и учился в петербургском корпусе; онзанимался порядочно, но часто огорчал тетку своими шалостями, и, сверхтого, мать моя, вторая жена покойного отца, была любимой невесткойтетушки. Мать старшего брата была женщина легкомысленная и гордая и,по словам Марьи Николаевны, изменяла мужу. -- Слава Богу, -- говорила мне тетушка, когда я уже был большой, -- чтоона подобру-поздорову скоро убралась... Такая пустоголовая бабенка! Онабы мужу года в три шею свернула... Вообрази себе, мой друг, что онасделала: вздумала раз с своим возлюбленным вечером в санях кататься!Уверила твоего отца, что у него жар, уложила в постель, напоила липовымцветом, навалила на него целую медвежью шубу -- и была такова: "Несмей вставать без меня; если ты заболеешь, я не перенесу!" Моя же мать была иного рода, и отец женился на ней, когда ему былоуже под сорок лет. -- Он много страдал от раны около того времени, -- сказывала МарьяНиколаевна. -Бывало, сидит в халате на беличьем меху. Куда уже тут смолодой женой! Раз вышла она в газовом платье, вся юбка вышита белымшолком, на голове брильянтовая нить, жемчуги на шее: на бал в Москвесобралась. Она была прелесть как хороша! Что ты ее на этом портретевидишь, mon cher? Локоны одни белокурые чего стоили! Бывало в мазуркенесется, головку набок, еще девушкой -- просто загляденье! Ну, вбежала,платьем шумит, а брат и вздрогнул. "Что ты, говорит, Саша, так шумишь?Если ты хочешь плясать и мужа бросаешь...