Реквием

30 обычно ругань — эмоциональная разрядка, то здесь, напротив, поиск ощущений на вы-жженном поле. Звериная живучесть Стоцкого резонно могла вызвать пристальный взгляд. Одна-жды он замечательно горел. Существовал некий родственник в провинции, Гена, завязав-шись по сбытному делу, отдыхал у того в коттедже. Курят на обширной кухне в открытое окно, наслаждаясь звездами и прочим изделием ночной выделки. Два баллона газа, кото-рые расположились здесь, взорвались. Вынесло мужчин метров на двадцать. Хозяин сразу ушел, сынишка спал в соседней комнате, тоже почил. Дом, автомобиль, что стоял рядом — в уголек. Стоцкий нажил почти пятьдесят процентов ожога, говорят, смертельную дозу хорошенько превысил. Где там! Я видел в больнице его спину и затылок, страшное зре-лище. Лежа на животе и уткнувшись в подушку ныл: — Любка, стерва, прическу новую устроила. Не даром. В шар заработала — как пить дать. Обещали месяцев десять лежки, через полгода повсеместно чадил фразами и хо-хотком. Сулили непрезентабельный покров, спустя год смотрелся лакированным, как из посудной лавки… Однажды я услышал в трубке исключительно невнятные звуки, догадавшись уста-ло, что Стоцкий не в настроении. Приехал. Голова товарища являла сплошной синяк и была крепко обмотана бинтами. Выяснилось, что парень, находясь в шикарном состоянии, выразил представителям Кавказа некоторые присущие ему характеристики. Геннадию возразили, приложив руку. В результате челюсть отпала, приходилось фиксировать с применением бинтовой амуниции. Ни говорить, ни пить, ни есть. Хорошо, что товарищи порадели и из расположенности вынесли пару зубов — в дырку при помощи трубочки и сосал любезный, например, жидкую кашку. Пересказ события длился чрезвычайно долго, ибо понять, что мычит друган, было решительно невозможно. Однако где-то через полчаса Геша научился сопровождать по-вествование жестами, и я начал улавливать последний жизненный ...