Тысяча душ

29 Приехав домой, Настенька свой бальный наряд не сня-ла, а сбросила и кинулась на постель. На другой день про-снулась она с распухшими от слез глазами и дала себе слово не ездить больше никуда. Чтение сделалось един-ственным ее развлечением. Она читала все, что только ей попадалось под руку. Русских книг стало, наконец, недос-тавать. Настенька объявила отцу, что хочет учиться французскому языку. Старик, хорошо знавший этот язык, но дурно произносивший, взялся учить ее. Настенька за-нималась день и ночь и в полгода почти свободно читала. Все это, конечно, очень образовало и развило ее в умст-венном отношении, но вместе с тем сильно раздражило ее воображение. Она начала жить в каком-то особенном ми-рочке, наполненном Гомерами, Орасами, Онегиными, ге-роями французской революции. Любовь женщины она представляла себе не иначе, как чувством, в основании которого должно было лежать самоотвержение, жизнь в обществе – мучением, общественный суд – вздором, на который не стоит обращать внимания. Окружавшая ее среда сделалась для нее невыносимою. Добродушный и всегда довольный Петр Михайлыч стал ее возмущать, особенно когда кого-нибудь хвалил из городских или рас-сказывал какие-нибудь происшествия, случавшиеся в го-роде, в даже когда он с удовольствием обедал, словом – она начала делаться для себя, для отца и для прочих до-машних какой-то маленькой тиранкой и с каждым днем более и более обнаруживать странностей. Вдруг, напри-мер, захотела ездить верхом, непременно заставила ку-пить себе седло и, несмотря на то, что лошадь была не приезжена и сама она никогда не ездила, поехала, или, лучше сказать, поскакала в галоп, так что Петр Михайлыч чуть не умер от страха. Однако она возвратилась благо-получно, хотя была бледна и вся дрожала. В другой раз