Золото

сделалась матово-белой, точно корка церковной просвиры. Живымиостались одни глаза, упрямые, сердитые, умные... Он тяжело вздохнул ипобрел в свою конторку необычно вялым шагом, точно его что придавило.Раньше он трепетал за судьбу Рублихи, а когда все устроилось само собой- его охватило какое-то обидное недовольство. К чему после поры-времениогород городить? Он даже с какой-то ненавистью посмотрел на отверстиешахты, откуда медленно поднималась железная тележка с "пустяком". - "Нет, брат, я тебя достигну!.. - сердито думал Родион Потапыч, шагая всвою конторку. - Шалишь, не уйдешь". Это враждебное чувство к собственному детищу проснулось в душеРодиона Потапыча в тот день, когда из конторки выносили холодный трупКарачунского. Жив бы был человек, если бы не продала проклятаяРублиха. Поэтому он вел теперь работы с каким-то ожесточением, точноразыскивал в земле своего заклятого врага. Нет, брат, не уйдешь... Вообще старик чувствовал себя скверно, особенно когда оставался всвоей конторке один. Перед ним неотвязно стояла вся одна и та жекартина рокового дня, и он повторял ее про себя тысячи раз, вызывая впамяти мельчайшие подробности. Так он припомнил, что в это роковоеутро на шахте зачем-то был Кишкин и что именно его противнуюскобленую рожу он увидел одной из первых, когда рабочие вносили ещетеплый труп Карачунского на шахту. В переполохе это обстоятельствокак-то выпало из памяти, и потом Родион Потапыч принужден былстороной навести справки у рабочих, что делал Кишкин в этот момент нашахте и не имел ли какого-нибудь разговора с Карачунским. - Он, Кишкин-то, у котлов сидел, когда Степан Романыч приехал... -рассказывал кочегар. - Ну, Кишкин сидел уж дивно[6] времени... Сидит,лясы точит, а что к чему - не разберешь. Известный омморок! Ну, какувидел Степан Романыча, и даже как будто из лица выступил... А потомушел куды-то, да и бежит: "Ох, беда... Степан Романыч порешил себя!.."Он ведь не впервой захаживает, Шишка: то спросит, другое. Все ему надознать, чтобы у с...