Сотников

не очень уверенно спускались с пригорка. Сжав зубы, он осторожно вытянул наснегу раненую ногу, лег и тщательнее, чем прежде, прицелился. Как только звуквыстрела отлетел вдаль, он увидел; что там, на склоне, все разом упали, и сразуже в ночной тишине загрохали их гулкие винтовочные выстрелы. Он понял, чтозадержал их, заставил считаться с собой, и это вызвало короткое удовлетворение.Расслабляясь после болезненного напряжения, опустился лбом на приклад. Онслишком устал, чтобы непрерывно следить за ними или хорониться от ихвыстрелов, и тихо лежал, приберегая остатки своей способности выстрелить еще.А те, с пригорка, дружно били по нему из винтовок. Раза два он услышал и пули— одна взвизгнула над головой, другая ударила где-то под локоть, обдав лицоснегом. Он не пошевелился — пусть бьют. Если убьют, так что ж… Но пока жив,он их к себе не подпустит.Смерти в бою он не боялся — перебоялся уже за десяток самых безвыходныхположений, — страшно было стать для других обузой, как это случилось с ихвзводным Жмаченко. Осенью в Крыжовском лесу тот был ранен осколком вживот, и они совершенно измучились, пока тащили его по болоту мимо карателей,когда каждому нелегко было уберечь собственную голову. А вечером, когдавыбрались в безопасное место, Жмаченко скончался.Сотников больше всего боялся именно такой участи, хотя, кажется, такая егоминует. Спастись, разумеется, не придется. Но он был в сознании и имел оружие— это главное. Нога как-то странно мертвела от стопы до бедра, он уже нечувствовал и теплоты крови, которой, наверно, натекло немало. Те, на пригорке,после нескольких выстрелов теперь выжидали. Но вот кто-то из них поднялся.Остальные остались лежать, а этот один черной тенью быстро скатился со склона изамер. Сотников потянулся руками к винтовке и почувствовал, как он ослабел. Ктому же сильней ст...