Волчья стая. Волчья яма

— Коня надо и повозку. Без коня как?.. — рассудительно сказал Грибоед.— Была повозка. И конь. Проворонили балбесы… Вот что! Давай, дед, идиискать деревню. Может, где есть недалеко. Без немцев чтоб.Грибоед не стал долго тянуть, озабоченно взглянул на Клаву и неслышнымшагом направился с пригорка.— И не задерживайся, слышь? — крикнул ему вслед Левчук.Клава затихла на траве, а Левчук огляделся. За сосняком, кажется, лежалоневспаханное поле, за которым опять тянулись леса, и нигде не было видноникаких признаков близкой деревни. Стояла утренняя тишина, в сосновых ветвяхбеззаботно возились птицы; выстрелов или человеческих голосов не былослышно. Присматриваясь к сосняку, Левчук полукругом прошел по взлобку,послушал — вроде нигде никого. Тогда он вернулся к Клаве и, все вслушиваясьв лесные шорохи, сел подле девушки. Подумав, что, наверно, Грибоед вернется нескоро, стащил сапоги, разбросал по траве сырые портянки.Клава лежала на боку и большими, полными тоски глазами смотрела в сосняк.— Наделала я вам забот. Ты уж меня извини, Левчук.— Что извинять. После войны сочтемся.— Ох, как только дожить до ее конца? Не доживу я.— Должна дожить. Он не дожил, а ты должна. Надо постараться.— Разве ж я не стараюсь…Она вдруг заплакала, тихонько и жалостно, а он сидел рядом, вытянув ксолнцу красные натертые стопы, и молчал. Он не утешал ее, потому что не умелутешать, к тому же считал, что в том, что с ней случилось, Клава была виноватасама.6Тихо всхлипывая, Клава плакала долго, и Левчук в конце концов не стерпел.— Ничего, — сказал он, смягчаясь. — Как-нибудь. Ты потерпи.— Ой, я уж так терплю, но… Сам знаешь.— Главное, к какому-нибудь жилью прибиться. Да вот ни черта нет. Всевокруг посжигали.— А если где не сожгли, так ведь немцы, — сказала Клава с наболевшейтоской. Видно, она об одном этом только и думала всю дорогу.— Немцы, конечно, — невесело согласился Левчу...