Обелиск. Пойти и не вернуться

дознался, хотел тот приемничек для себя забрать, но передумал. У нас бы теновости человек тридцать пять слушало, а так вся округа ими пользовалась. Тогдасделали так: Мороз два раза в неделю передавал сводки в отряд — у леснойсторожки висела дуплянка на сосне, туда пацаны их клали, а ночью мы забирали.Помню, сидели мы той зимой по своим ямам, как волки, все сплошь замелоснегом, холодина, глухомань, со жратвой туго, и только радости, что этаМорозова почта. Особенно когда немцев из-под Москвы шибанули, каждый деньбегали к дуплянке… Постой, кажется, едет кто-то…Из ночной темени сквозь легкие порывы свежего ветра донесся знакомыйперестук конских копыт, звякнула уздечка. Колес, правда, не было слышно нагладком, подметенном автомобильным вихрем асфальте. Впереди, куда бежалошоссе, разрозненно сверкали огни недалекой придорожной деревни Будиловичи.Мы остановились, немного подождали, пока из темноты, негромко постукиваяподковами, появился тихий коник с одиноким седоком на возу, который ленивопошевеливал вожжами. Увидев нас на обочине, возчик насторожился, но молчал,видимо намереваясь проехать мимо.— Вот кто нас подвезет, — без всякого приветствия сказал Ткачук. —Наверно, порожний, ага?— Порожний. Мешки отвозил, — глуховато послышалось с воза. — А вамдалече?— Да в город. Но хотя бы до Будиловичей довез.— Это можно. Как раз в Будиловичи еду. А там на автобус сядете. В девятьавтобус. Гродненский. Теперь который?— Без десяти восемь, — сказал я, кое-как разглядев стрелки на своих часах.Повозка остановилась. Ткачук, кряхтя, влез на нее, я примостился сзади.Сидеть было не слишком удобно, жестковато на голых, с остатками мусорадосках, но я уже не хотел отставать от моего спутника, который устало вздохнул исвесил с повозки ноги.— А все-таки, знаешь, уморился. Что значит годы. Эх, годы, годы…— Издалека идете? — спросил возница. Судя по е...