А. С. Грибоедов

— 29 — нередкие, понятные и законные у людей сильного ума и Дарования. В письие к Бегичеву ив Симферополя, в сентя­бре 1825 г., он жалуется, что почти три месяца живет в Тав­риде, и в результате нуль—ничего не написано. „Не знаю, не слишком ли я от себя требую? Умею ли писать? Право, (это) для меня все еще загадка. Что у меня с избытком найдется что сказать—за это ручаюсь; отчего же я нем? Нем, как гроб"! Его удручает то, что он не может найти уединения, которого ищет. Известность автора Фамусова и Скалозуба на всякой продолжительной остановке привлекает к нему кучу новых знакомых, приятелей, осаждающих любез­ностями, и он приходит к убеждению, что самая лучшая жизнь—на перекладных, где он остается один с своими мыслями и фантазией... „Но остановки, отдыхи двух­недельные, двухмесячные для меня пагубны; задремлю, либо завьюсь чужим вихрем, живу не в себе, а в тех людях, которые поминутно со мною, часто же они дураки набитые. Подожду авось, придут в равновесие иои з а м ы с л ы б е с ­п р е д е л ь н ы е и о г р а н и ч е н н ы е с п о с о б н о с т и . Сделай одолжение, не показывай никому этого лоскутка моего пачканья, я еще не перечел, но убежден, что тут много сумасшествия". В письме от апреля 1827 г. Грибоедов пишет: „Не ожидай от меня стихов: горны, персияне, турки, дела управления, огромная переписка нынешнего моего началь­ника поглащают все ное внимание. Не надолго, разумеется: кончится кампания, и я откланяюсь. В обыкновенные времена никуда не гожусь: и не ноя вина; люди мелки, дела их глупы, душа черствеет, рассудок затмевается и нравственность гиб­нет без пользы ближнему. Я рожден для другого поприща".-Таковы немногочисленные пряные данные о внутренней жизни- Грибоедова, какие можно извлечь из его собственных показании и из свидетельств ближайших друзей. Остаются сочинения; из них только „Горе от ума" дает об этом инте­ресные указания. Но вследствие того, что все это вместе