Опровержение Черного павлина

82 тоскует по лагерю, потому что лагерь — это наша юность, кровиночка, лагерь у нас в душе. Словно кромка леса, лагерь маячит на горизонте и никуда не денется. И не заметишь, как придвинется и сомкнётся вокруг тебя этот лес, и друг обернётся предателем, и вода станет снегом, и дом — бараком. От удара дровокол полетел навзничь. В призрачном свете звёзд си-дел на снегу, выплёвывал обломки зубов, горячие красные сопли свиса-ли у меня изо рта и носа. Кочегар заметил, что перегорела лампочка на площадке, выглянул в темноту. Дровокол доплёлся до зоны, утром по-лучил в санчасти освобождение; четырёх дней, однако, не хватило, пришлось с замотанной физиономией топать на станцию под конвоем, следом за подводой, в которой везли совсем уже немощных. На станции дожидался поезд, так называемая теплушка, за десять часов надо было пересечь всё княжество, чтобы добраться до больнички. II Снег и Молох Положи меня, как печать, на сердце твоё, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь. Песнь песней Соломона, 8:6. Вступление «Поворачивайся, твою мать!» Как еврейский народ из Египта, они вышли на свет из тьмы. Никто не знал, где они очутились, слышали только — где-то на Северо-Востоке. Люди выпрыгивали из тёмных, во-нючих вагонов, скатывались по откосу, строились, брели по щиколотку в снегу под сиреневым небом. Не было дорожных указателей, и никто не смел спрашивать. Если бы заблудившийся лётчик оказался в этих широтах, он уви-дел бы под собой зеленовато-бурый ковёр лесов, различил бы тёмный пунктир таёжных рек. Если бы ангел, медленно взмахивая белоснеж-ными крыльями, летел над нашим краем, то заметил бы огоньки кост-ров и чёрные проплешины вырубок. Тёмной ночью он вознёсся бы над спящим посёлком вольнонаёмных, над кольцом огней вокруг зоны и скорей угадал бы, чем увидел, лучи прожекторов с игрушечных вышек. Время течёт неодинаково на просторах нашего отечества; у време-ни бывает мало времени, бывает много. Пока где-то там обгоняли друг друга годы и десятилетия...