Мифопоэтические контексты в русской литературе XX века

Человек в трагедии впервые начинает задавать миру и мифу, его описывающему, вопросы, в том чис- ле те, ответить на которые в данной ему реальности невозможно, что и порождает трагическое противоречие и конфликт. Трагедийное сознание, таким образом, рефлексий но по отношению к мифологически связанному (целостному, но монистически замкнутому в себе) типу восприятия действительности. Мистерия сохраняет целостность мировидения мифа, но видит и трагедийную конфликтность человеческого миробытия, однако конфликты и противоречия в многомерной мистериальной модели реальности локализуются в рамках земного существования человека, в границах «срединного» мира, что не противоречит возможности разрешения противоречий и конфликтов в иных бытийных планах, в «высших» мирах, – в том числе и в иной временной реальности, так как мистерия видит мир как становящийся, движущийся к своему эсхатологическому завершению и преображению (подробнее о диалектике отношений мифа, трагедии, мистерии см. в уже упомянутых наших работах). Отметим, что миф сам по себе не является, конечно, жанром в его строгом определении. Однако миф можно считать первичным жанроподобным эйдосом, смысловая и образная структура которого организована той же логикой миропостижения и текстопорождения, что и структура жанрового эйдоса. Поэтому мы включаем его в ряд протожанровых миромоделирущих систем, функционирующих в литературных произведениях на равных правах с собственно жанровыми формами изображения. И древняя трагедия, и мистерия вырастают из мифа, порождая онтологически укорененную смысловую триаду, все элементы которой продолжают затем жить в культуре в ситуациях взаимоотражения и взаимоосознания.