Письма

167 А если б он был и учен по-ихнему, как они, его противни-ки, официальные ученые и другие, годился ли бы он для ученой деятельности, на кафедре или в сочинениях, то есть мог ли бы спокойно относиться к науке, углубляться, зарываться в архи-вах, обдумывать, соображать, строить систему и т. п.? Конечно, нет. Не усидел бы он ни в академии, ни на кафедре, ни даже у себя в кабинете, если бы туда не врывалась к нему свежая струя текущей жизни и шумная толпа симпатичных ему людей. Он жил учась, за пером и в живых схватках с противниками или разливаясь в импровизациях и печатно и изустно, — и туда ухо-дили его силы. Следовательно, говоря о его знаниях, необходимо обуслов-ливать в точности: какой учености недоставало ему — и за этим ставить вопрос: довольно ли было у него подготовки для той роли, какая выпала ему на долю? —то есть для роли не эстети-ческого критика собственно, не для публициста только, а для того и другого вместе, и еще для чего-то третьего тогда, чего-то вроде трибуна. Разбирая строго, ведь и от Гумбольдта, от Гете или Вольте-ра — и от прочих можно пожелать большей подготовки, нежели какую они имели. Следовательно, от Белинского можно поже-лать ее и подавно. Но тут опять надо спросить — отвечала ли эта степень подготовки эпохе и моменту его деятельности и его среде и много ли он сделал для своего времени и современного ему поколения? И вот только в совокупности на все эти вопросы и следует и можно давать по возможности покойный, то есть отрешенный и от вражды и от пристрастия к нему, ответ. Сначала надо спрашивать, что сделал Белинский, потом уже, пожалуй, как он сделал? Тут же, кстати, можно бы спросить, много ли сделали те "ученые", которые громили его за неученость, и назвать их по именам? Вы помните, Константин Дмитрич, как искренен и нехваст-лив был Белинский. С посторонним, мало знакомым лицом он