Паркур

30точки по краю, а еще — тяжелые толстокожие, белые, и на них что-то написано синими буквами, по-моему «общепит»… Почему «общепит» — не знаю… А на самом краю стоит большая высокая чашка из белого фаянса. Отец пил только из этой чашки, и, не дай Бог кому-нибудь ее взять…. Я была поздним ребенком, очень упрямой, своенравной и на-прочь лишенной той детской хитрости, которая помогает полу-чить то, что пожелаешь. Отец это видел и повторял мне: «Ласко-вое теля двух маток сосет». Но это было не про меня. Дух свободы рос вместе со мной, возможно, я этим походила на него, и по этой причине конфликт между нами был неизбежен. А чувство спра-ведливости с годами становилось сильнее страха, это больше напоминало протест, но на самом деле являлось защитой, как я поняла позже, не столько физической, сколько внутренней — я не хотела жить так, как жила моя мама, человек необычайной до-броты, именно поэтому во мне всё сопротивлялось и негодовало: нельзя обижать таких людей, никого нельзя, а таких — страшный грех. В то время о грехе я ничего не знала, мне было понятнее другое слово — «несправедливость». Говорят, что у русского че-ловека это чувство особенно развито, может быть и так, но всё происходит больше на чувственном уровне еще с самого детства, обучить этому, по-моему, невозможно. Время меняло меня только внешне, может быть потому, что представляешь свое «я», исходя из внутреннего образа, движение времени почти не ощущаешь, как будто летишь на самолете и не чувствуешь скорости.Мне кажется, никто не верит в то, что он когда-нибудь умрет, никто на свете всерьез не верит в это, не думает и не говорит. О ком-то другом, но только не о себе. Потому что такого просто не может быть. А этот ребенок с пластмассовым голым пупсом на берегу моря и с красным кругом, едко пахнущим резиной, потому что — новый, этот ребенок, который держит его, прижимая к себе и смеется, разве он есть на самом деле? А если он был, то разве умер? Эта девочка ...