Томас Карлейль

работника мысли, «проливающего свет в мир»,или чернорабочего с мозолистыми руками изагорелым лицом. В его представлении и тот, идругой были последователями одной и той жерелигии, религии труда: «Кто не работает, недолжен есть, не должен жить». Он чувствовал всебе призвание «глаголом жечь сердца людей»;но как человек сильный он понимал, чтоп о д о б н о е п р и з в а н и е о с т а е т с я п у с т ы мпритязанием, пока не оправдает себя, пока ондействительно не «зажжет сердец». А это даетсян е л е г к о . Л ю д и о т в ы к л и о т п р о р о ч е с к и х«глаголов»; надо было приучить к себе, создатьновый вкус и потребности; тогда только общееравнодушие могло превратиться в восторг иэнтузиазм.В Лондоне у Карлейля был уже достаточнообширный круг знакомых; он познакомился еще,между прочим, со Стерлингом, молодымчеловеком, подававшим большие надежды, иего отцом, редактором «Таймс»; но серьезныйкак смерть пуританин чувствовал себя и в этомб л е с т я щ е м о б щ е с т в е н е л у ч ш е , ч е м вкрэгенпуттокской пустыне. В дневнике онжалуется, что у него нет опытных, преданныхдрузей, нет общества; «целых пять дней» ему нес кем обмолвиться словом, кроме жены; в немв о в с е н е н у ж д а ю т с я н и р е д а к т о р ы , н ииздатели… Что будет дальше? Положениекритическое. «Пиши или умри», – как бы говорит102