Ненависть

сестры сынъ, родной-же!.. Я вѣдь ихъ всѣхъ какъ полюбилъ!Отецъ его опять же замѣчательный человѣкъ, математикъ!..Астрономъ! Думаю, пусть посмотритъ, какъ въ степу людиживутъ, какъ съ песками, съ засухой борются, какъ съприродой воюютъ, какъ все сами добываютъ, да въ Питерѣпотомъ своимъ и разскажетъ… — Да и точно есть ить чего и показать, — опять повторилъгость. — Ну, ладно. Выходитъ. Куртка на немъ бѣлая, ну, чисто,женская кофта, воротникъ широкiй, отложной на грудьспускается, шея, грудь открытый, чисто дѣвка… Срамотасмотрѣть… Мнѣ передъ работникомъ стыдно за него. Конечно,жара, да только лучше-бы онъ въ одной рубахѣ что-ливышелъ, чѣмъ въ такомъ то костюмѣ. Хотѣлъ ему замѣчаніесдѣлать по родственному, однако, сдержался. Вижу, все одноне пойметъ онъ меня. Студентъ… Мать ему къ чаю-то напекла,наготовила, чего только на столъ не наставила. И каймакъ, имасло свѣжее, сама въ ручную сбивала, и хлѣбцы, и коржики, исухари, и бурсачки, и баранки… Онъ и не глянулъ, чаюпостнаго, безъ ничего, хватилъ два стакана, задымилъпапиросу, а я этого, знаете, не люблю, чтобы, гдѣ иконы,курили, и говоритъ: — «что-же, пойдемте, Тихонъ Ивановичъ,посмотримъ»… Понимаешь, не — «дядя», — а «ТихонъИвановичъ»… Это, чтобы грань какую то положить междунами. — Да полно, Тихонъ, — сказала Наденька. — Право… Одновоображеніе. Ничего у него такого въ душѣ не было. Простостеснялся молодой человѣкъ. Первый разъ въ домѣ. — Какое тамъ стѣсненіе!.. Съ полною ласкою, съ горячеюлюбовью къ нему — вѣдь Олечкинъ-же сынъ онъ, не чужойкакой, постороннiй человѣкъ, — вышелъ я съ нимъ вофруктовый садъ. Конечно, лѣто… Затравѣло кое-гдѣ, полыньвдоль плетня потянулась, ну, только — красота!.. Тихо, небоголубое, кое гдѣ облачками белыми позавѣшено. Вошли мытуда и точно слышу я, какъ яблоки наливаются соками. Повелъя ег...