Собрание сочинений

31 Евстигнеевъ-то герой? Что онъ сдйлалъ? Такъ какъ-то, невзначай, нагрубилъ начальству. И то давно было. Да жизнь-то такъ cfepa, такъ уныла, такъ однообразно тосклива,—что хочется, нужно, чтобъ Евстигнеевъ былъ героемъ. Чтобъ яркимъ былъ героемъ! Хоть глазу-то на чемъ-нибудь отдохнуть. Все кругомъ такъ cfepo, такъ безнадежно cfepo... И эти разсказчики, въ фантазш которыхъ Евстигнеевы становятся героями, — какъ они ценятся тюрьмой! — На муху, сударь вы мой, смотрю съ завистью! — говорилъ мн*" одинъ старый каторжникъ. — Летаетъ-съ! И муха мн* орломъ кажется! Какъ читаютъ Горькаго? Такъ каторжники, какъ ни на есть, но накормлен-Hbiej — какъ ни на есть, но одетые,—какой ни на есть, но имйюнце кровъ, — съ завистью слушаютъ разсказы стараго бродяги о тайгЬ, о томъ, какъ тамъ бродяжатъ. Тамъ съ голоду пухнуть, тамъ, весь въ ранахъ, весь въ ссадинахъ л*зь, л*зь, безъ конца л*зь сквозь густую, колючую чащу,—тамъ всего дрожи: и зв*рь задеретъ и свой брать, умираюпцй отъ голода бродяга, камнемъ въ голову влепить, чтобы хоть человйческаго, да мясца пометь. Но тамъ воля. И какъ никакъ, а все-таки сытые люди съ завистью слушаютъ о голодномъ, Горьшй—властитель думъ. Спорить нечего. Но почему? Скажите, не являлась ли у васъ въ голов* такая мысль? Безумная, но съ которой и бороться безумно трудно. Вотъ вы сидите между почтенными людьми, которыхъ вы уважаете, и которые васъ увамсаютъ. Они знаютъ, что вы имъ скажете: что-нибудь почтенное. Вы знаете,