Исповедь

ствительности это – смесь «вымысла и правды», она свидетельствует о фатальной двойственности деклас-сированного человека. В мировой литературе нет до-кумента, который мог бы сравниться с этим писанием. Ее можно использовать как исторический источник, но с решительным скептическим подходом, ее можно рас-сматривать как чисто психологический документ и бу-дешь сбит с толку, можно усмотреть в ней шедевр политической дипломатии революционера и вместе с тем испытывать отрицательное отношение к методам, к которым прибегает этот политический узник». Отме-чая, что никогда Николай не слыхал ничего подобного тому, что наговорил ему Бакунин в «Исповеди» о само-державной системе правления, Керстен указывает, что перехитрить царя Бакунину не удалось, и что тот в рас-каяние его правильно не поверил. Но рукопись «Исповеди» осталась в руках прави-тельства страшным оружием против Бакунина, и мысль о возможности опубликования ее всю жизнь висела кошмаром над ее автором, парализуя его энергию в наиболее решительные минуты. В этой гипотезе и заключается оригинальная сто-рона заметки Керстена. Напоминая о том, что в разгар выступлений Бакунина на стороне поляков в 1863 году русское правительство собиралось издать брошюру Шведа «Михаил Бакунин в собственном изображении», содержавшую ряд извлечений из «Исповеди» и других покаянных писаний Бакунина, Керстен именно этим объясняет отъезд Бакунина из Швеции, его разрыв с Герценым (!) и временный отход от революционной работы. «Почему брошюра не была опубликована, – говорит Керстен, – мы не знаем... Твердо установлено только, что Бакунин скоропалительно покидает Шве-цию, порывает сношения с поляками, вступает в кон-фликт с Герцены,м. Все окутано туманом... Не показали 29