2013 год

30что в ней Алеша Машистов в последний раз встретил папину маму и мою бабушку Раису Михайловну за час до того, как она попала под трамвай. В Газетном переулке, переименованном в улицу Огарева, находился Дом композиторов, в котором я провел отрочество, юность и молодость, и, еже-дневно проходя мимо того места, где когда-то находилась вегетарианская столовая, я постоянно вспоминал и Хлебникова, и папиного друга, и мою бабушку, которую я никогда не видел, и все это накладывалось на заас-фальтированный пустырь, располагающийся между телеграфом и зданием МВД. Теперь улица Огарева вновь стала Газетным переулком, и я уже дав-но не живу в этом доме, а квартиру мы сдаем одному англичанину. И вот совсем недавно, направляясь к нему за очередной квартплатой и проходя мимо пустыря, на месте которого раньше была столовая, я вдруг подумал: «А ведь прошло уже сто лет с тех пор, как Хлебников расклеивал и раскла-дывал здесь свои листовки», — и, подумав так, я тотчас почувствовал не-одолимое желание войти в резонанс с этим событием, откликнуться на этот импульс и воспроизвести ритуал низвержения великих. Но кого же следо-вало низвергать на этот раз? Кто в ХХ веке был равен по значению и вели-чию Пушкину, Толстому и Достоевскому? Кто мог бы удостоиться чести быть брошенным с парохода современности? Для меня не могло быть сомнений в том, что тут речь должна была идти только о трех именах: о Ма-левиче, Дюшане и Кейдже, — стало быть, и скидывать следовало именно их. Оставалось найти только подходящий повод для прове-дения соответствующей публичной акции.16 И такой повод вскоре нашелся. Гёте-институт органи-зовал выставку «Мой чемодан», проводившуюся где-то в Германии и летом у нас в Манеже. Участникам выстав-ки были розданы одинаковые фибровые чемоданчики, куда нужно было положить вещи, которые каждый из участников намеревался взять с собой в очень долгий, а может быть, даже и в последний путь. Это должны были быть очень важные, сокровен...