Молох

58 Кляча Моросил мелкий дождик. Улица казалась пропи-танной туманом. Незаметная холодная влага оседала на лица прохожих. Все эти люди, куда-то торопливо бе-гущие с поднятыми воротниками и раскрытыми зонти-ками, имели скучный или угрюмый вид. Встречаясь с нашей процессией, они снимали шапки и с холодным любопытством осматривали: оборванных факельщиков с распухшими, сизыми, зверскими лицами, идущих па-рами, подобрав подолы траурных кафтанов и шлепая дырявыми сапогами по лужам; пару лошадей в черных попонах, с чехлами для ушей и с огромными страшны-ми отверстиями для глаз; черный, обшитый серебря-ным позументом катафалк, на вершине которого стоял белый глазетовый гроб, а на нем жестяной зеленый ве-нок; наконец длинный ряд наемных экипажей, напол-ненных равнодушными, немного скучающими, немного конфузящимися мужчинами и женщинами. В этой процессии, медленно ползущей по грязи, под сплошным, мелким, осенним дождем, было что-то жалкое, подавляющее, ужасное. Мне представлялось, что если бы то, что было раньше бедным Пашкевичем, а теперь плавно колыхалось вместе с белым глазетовым гробом на катафалке, если бы это холодное, уже тлею-щее тело могло как-нибудь выражать свои желания, оно раньше всего потребовало бы: «Оставьте меня в покое, разойдитесь по домам, зачем играть эту страшную ко-медию?» – Вы будете на могиле говорить речь? – спросил я моего соседа по извозчику, публициста одного из местных газет, Васютина – маленького желчного чело-века, которого я всегда любил за его великодушное го-рячее сердце, скрывавшееся под напускным цинизмом. Он нервно поморщился. – Конечно, не буду.