Повести

перепугал. Цыть, моя пташечко! Я тоби мозючокдам! — И она сунула ребенку рожок с теплыммолоком и обратилась к Якиму: — Чему же ты непросишь полудновать? А коли хочешь яблок илидуль, то сам сходи в лех. Та заодно наточи игрушевого квасу. А я от дытыны не отойду, покивоно не засне, сердешнее! Ишь, как напугал, идо сих пор еще слезки у бедного на щечках.Годуйся, годуйся, мое серденько!Яким, помолясь богу, сел за стол, пригласили Лукию с собою садиться. После несколькихвареников он заговорил как бы сам с собою:— Видишь, какая на свете правда. Отдатьбедного одинокого человека в москали, а жену,сироту убогую, пустить по миру. Нехорошо межл ю д ь м и д е л а е т с я ! Д о б р о , ч т о о н а е щ ебогобоязненная, ищет себе кусок хлеба трудамичестными. А другая бы на ее месте и при еекрасоте и молодости пропала! С душою и теломпропала навеки.— Разве Лукия московка? — спросилаМарта, вслушавшись в слова Якима.— Московка, — ответил Яким, не подымаяголовы.— Бесталанная! А может, муж твой, Лукие,пьяныця, ледащо було?— Ледащо! — ответила Лукия.Яким поднял голову, посмотрел на Лукию исказал:— Так туда ж ему и дорога.33