На рубеже Азии. Очерки захолустного быта

29встретил там жестокую баталию. Сначала я не узнал Луковны: она просто неистовствовала. Лапа безмолвно сидела у окна и только тихо вздрагивала полными плечами, когда удары сыпа-лись на нее. – Убью, своими руками убью! – с пеной у рта кричала рас-ходившаяся старуха. – Я тебя родила, я тебя и убью… На цепь, как собаку, прикую!.. – Убейте, мне легче будет… – шептала Лапа, не подымая глаз. Луковна схватила дочь за белую косу и потащила ее по по-лу: она не замечала меня, что я стою в дверях, и я поспешил от-ретироваться. После этого я несколько раз бывал у Луковны, она похудела и была совсем убита, но работала, не разгибая спины, точно хотела разогнать усиленным трудом свои черные мысли; Лапа с опущенной головой сидела тоже за работой с утра до ночи, и больше не раздавалось ее звонкого визга и сме-ха. Однажды отец послал меня за Луковной и, уведя ее в гости-ную, долго с ней о чем-то говорил; когда Луковна ушла, отец сердито проговорил, обращаясь к матери: – Я еще умной женщиной считал, а она уперлась, как пень, – хоть кол на голове теши… Ведь срам! Как я сказал ей, чтобы она прогнала от себя ту, куда тебе, сейчас на дыбы. Выжила со-всем из ума старуха! Ведь ее же жаль: хорошая слава лежит, а худая по дорожке бежит… – Ах, Викентий Афанасьич, – с упреком говорила мать, – разве так можно… Ведь она мать: умного жаль, а дурака вдвое. – Что же мне-то делать? Я и раньше говорил ей: «смотри», а теперь уж поздно. А как начал я советовать ей, чтобы ту опре-делила к отцу благочинному, опомнилась, подумаю, говорит. Из этих слов и нескольких разговоров в том же духе я понял, что речь идет о Лапе, которую общим советом хотели отпра-вить на исправление к благочинному; Климовна «частила» к нам и приносила каждый раз какие-то свежие новости, которые и передавала матери под величайшим секретом. Меркулыч безвы-ходно сидел в своей волости, но, как я заключил по его поведе-нию, совсем ничего не знал о случившемся событии; поэтому