Вести о Япан-острове в стародавней России и другое

146 Часть первая знавательную ценность, информируя читателя об оригинале и вообще об иноземной культуре1 8 7. На самом же деле граница между переводной и ори­гинальной литературой, вероятно, гораздо более условна и эфемерна, чем это видится многим теоретикам перевода. Очевидно, что ряд европейских литератур развивался на основе латинских переводов, японская или корейская лите­ратуры непосредственно вытекают из китайской традиции и т . п. В любой письменной культуре можно обнаружить две любопытные до сенсационности противоположные тенденции — выдавать переводное произведение за оригинал и наоборот — имитировать признаки переводного текста в оригинальном сочинении. То есть если смотреть на вещи с этой точки зрения, то существование переводного текста оказывается гораздо более достоверным, чем существование текста оригиналь­ного, который всегда может быть заподозрен во вторич-ности. Мысль эта, в сущности, чрезвычайно органична для постмодернистской поэтики и литературной теории: если рассуждать в духе деконструктивистов, утверждаю­щих, что «не существует индивидуального произведения» ( М . Бютор, например), то, разумеется, противопоставле­ние оригинала и перевода также окажется лишенным смыс­ла. И многие западные авторы, рассуждая о соотношении «подлинник — перевод», попросту отрицают существование разницы и границы между ними как таковой. В рамках, на­пример, теории Ж. Женетта1 8 8 перевод — это одна из раз­новидностей восприятия текста и может быть рассмотрен как своего рода палимпсест или же интертекст, который по отношению к оригиналу может оказаться «архитекстуален», «метатекстуален», «гипертекстуален» и т. п. Функциональ­но перевод при этом оказывается «одной из конкретных форм литературной интертекстуальности» и ставится в один ряд с такими явлениями, как заимствование тем и сюжетов, явная и скрытая цитация, плагиат, подражание, пародия, экранизация, инсценировка, использование эпи­графов и т. д.