Часовые любви, или Странные лики надежды

216В те самые пятидесятые годы, о которых пойдет далее речь, редак-тор нашего журнала вознамерился дать в одном из номеров полосную фотографию — вид города Рязани, снятый со стены рязанского кремля. Но, по слову поэта, чуткая цензура в журнальных замыслах стеснила балагура: никаких снимков сверху — так называемых панорамных — публиковать не разрешалось. Цензурный генерал, к которому мы обра-тились, получив отпор от нашего неуступчивого цензора, в ответ на до-воды о совершенной невинности представленной картинки, по-отечески втолковывал нам, неразумным: „Вам кажется, что на фото-графии ничего такого нет, а между тем американский летчик положит ваш журнал в планшет и полетит бомбить Рязань“. Ужасы грядущей ка-тастрофы, возникшие в нашем воображении, вкупе с генеральской чут-костью принудили нас отказаться от неблаговидного намерения. Впрочем, если обратиться к официальным свидетельствам, в по-ру, о которой я пишу, никакой цензуры и не было вовсе. Само это сло-во цензура, будучи употреблено неосмотрительным сотрудником из-дательства или автором в настоящем времени, таило в себе угрозу строгого наказания. Не существовало в нашей удивительной стране цензуры — и весь сказ. Тот же энциклопедический словарь сообщал о цензуре в России исключительно в прошедшем времени, в эдаком плюсквамперфекте: была, сплыла, подразделялась на предваритель-ную и карательную и т.п. Имелось, правда, учреждение, которое охра-няло (именно охраняло, ни на кого не нападая) нашу печать от слу-чайного или намеренного (враг внутренний и внешний не дремлет!) появления на ее страницах военных и государственных тайн, — но причем здесь цензура? В осьмнадцатом столетии, как раз когда в Рос-сии (царской, разумеется) была введена цензура, живописцы теши-лись картинками-обманками: посмотришь, вроде бы перед тобой объ-емный предмет, а приглядишься внимательно, тем более попробуешь наощупь, гладкая дощечка или холст. Вот так и жили — куда ни бро-сишь взгляд — среди обманок: среди того было, которого не...