Ради семьи

Голос Евы Ларской звучит по обыкновениювластными нотками. Но то, что возмущает в нейв иное время ее одноклассниц, теперь проходитнезамеченным ими. Сейчас не до «тона».Открытие, сделанное сейчас этой всеведущей ивездесущей Шурой, настолько захватилод е в о ч е к , ч т о в с е о с т а л ь н ы е в о п р о с ыотодвигаются далеко назад. Шура Августовавнезапно делается центром внимания целогоотделения. Ее берут по руки и ведут на кафедру.Перед нею расступаются, дают дорогу. Она самавзволнована больше остальных. Ее синие глазагорят. Вся она дрожит от волнения.—   Д а , д а , m e s d a m e s ,   — з в е н и т е етрепещущий голос. — Да, да! Они и сейчас ещетам. До сих пор совещаются. Досадно, что я немогла дослушать всего до конца. Но то, чтослышала, — это правда. Я вам сказала наспех,т е п е р ь р а с с к а ж у п о д р о б н о : я ш л а вперевязочную, уколола пером нечаянно палец.Вхожу в коридор. Вижу стоит «сама» и идол этотбесчувственный. «Сама» слушает, идолищеговорит: «Не могу, — говорит, — никакие нервыне вынесут. Нельзя так мучить детей. Они и такслишком впечатлительны. А тут эти слезы. Этибессонные ночи. Тут никакое железное здоровьене выдержит. Если она решила уехать, то пустьсделает это, не откладывая в долгий ящик, нем у ч а я п о н а п р а с н у д е в о ч е к д о л г и м ипроводами. — И потом (это опять она, идолище71