Чайка

рьезны, у вас громадный талант и, быть может, вас ожидаетблестящая будущность, а я неинтересная, ничтожная девушка,и вы сами отлично знаете, что в вашей жизни я буду толькопомехой. Правда, вы увлеклись мною и вы думали, что встретили во мне ваш идеал, но это была ошибка, и вы теперь ужеспрашиваете себя в отчаянии: зачем я встретил эту девушку?И только ваша доброта мешает вам сознаться в этом!..»Наде стало жаль себя, она заплакала и продолжала:«Мне тяжело оставить маму и брата, а то бы я надела монашескую рясу и ушла куда глаза глядят. А вы бы стали свободны и полюбили другую. Ах, если бы я умерла!»Сквозь слезы нельзя было разобрать написанного: на столе, на полу и на потолке дрожали короткие радуги, как будтоНадя смотрела сквозь призму. Писать было нельзя, она откинулась на спинку кресла и стала думать о Горном.Боже мой, как интересны, как обаятельны мужнины! Надя вспомнила, какое прекрасное выражение, заискивающее,виноватое и мягкое, бывает у офицера, когда с ним спорято музыке, и какие при этом он делает усилия над собой, чтобы его голос не звучал страстно. В обществе, где холодное высокомерие и равнодушие считаются признаком хорошеговоспитания и благородного нрава, следует прятать своюстрасть. И он прячет, но это ему не удается, и все отличнознают, что он страстно любит музыку. Бесконечные спорыо музыке, смелые суждения людей непонимающих держат егов постоянном напряжении, он напуган, робок, молчалив. Играет он на рояле великолепно, как настоящий пианист, и если бы он не был офицером, то наверное был бы знаменитым музыкантом.335