Царь-рыба

121невиданный ледолом сворачивал все на своем пути, то-росился в порогах и шиверах, спруживал реку, и, оша-лелая, сбитая с  ходу, вода неудержимо катилась по логам и  поймам, захлестывала прибрежные селения, нагромождала горы камешника, тащила лес, загороди, будки, хлам, сор. В  лесах и  особенно в  низком, боло-тистом междуречье Оби и  Енисея по сию пору лежат расквашенные снега. Разлив необозрим и  непролазен. Напрел гнус.Днем я заходил в прибрежную шарагу, продирался по Опарихе — разведать, как там хариус, поднялся ли? В  одном месте, под выстелившимся ивняком заметил лужицу. Мне показалось, она покрыта плесневелой водой. Я  наступил, провалился и упал  — комар плот-ной завесой стоял, именно стоял в  заветерье, не тот долгодумный российский комар, что сперва напоется, накружится, затем лениво примется тебя кушать. Нет, этот, северный, сухобрюхий, глазу почти не заметный зверина набрасывается сразу, впивается без музыки во что придется, валит сохатого, доводит до отчаяния человека. В  этих краях существовала когда-то самая страшная казнь  — привязывать преступника, чаще богоотступника, в тайге — на съедение гнуса.К  рекам, на обдувные горные хребты давно пора выйти зверю, но половодье и  снега отрезали все пути в пространственной, заболоченной тайге. Гнус прикан-чивает там беззащитных животных. Днями продрал-ся к  реке сохатый, перебрел протоку, лег на приверхе острова, на виду наезжей дикой артели известкарей. Схватив топоры, ломы, известкари подкрадывались к  животному. Сохатый не поднимался, не убегал от них. Он смотрел на людей заплывшими гноем глазами. В сипящих ноздрях торчали кровяные пробки, уши то-же заткнуты сохлой кровью. Горбат, вислогуб, в  кло-чьях свалявшейся сырой шерсти, зверь был отстранен-но туп и  ко всему безразличен, лишь тело его и  сонно отмякшие глаза чувствовали освобождение от казни, ноздри втягивали не пыльно сгущенный вихрь гнуса, а речной ветер, пробивающий и грязную шерсть, и по-