Война и мир

по миру. Граф так слаб, так вверился Митеньке, и так добр, и так все его обманывают, что все идет хуже и ху­же. «Ради Бога, умоляю тебя, приезжай сейчас же, ежели ты не хочешь сделать меня и все твое семейство несчастными», — писала графиня. Письмо это подействовало на Николая. У него был тот здравый смысл посредственности, который пока¬зывал ему, что было должно. Теперь должно было ехать, если не в отставку, то в отпуск. Почему надо было ехать, он не знал; но, вы¬спавшись после обеда, он велел оседлать серого Марса, давно не езженного и страшно злого жеребца, и, вернув­шись на взмыленном жеребце домой, объявил Лавруш­ке (лакей Денисова остался у Ростова) и пришедшим вечером товарищам, что подает в отпуск и едет до­мой. Как ни трудно и странно было ему думать, что он уедет и не узнает из штаба того, что особенно интерес¬но было ему, произведен ли он будет в ротмистры или получит Анну за последние маневры; как ни странно было думать, что он так и уедет, не продав графу Го-луховскому тройку саврасых, которых польский граф торговал у него и которых Ростов на пари бил, что про¬даст за две тысячи, как ни непонятно казалось, что без него будет тот бал, который гусары должны были дать панне Пшаздецкой в пику уланам, дававшим бал сво¬ей панне Боржозовской, — он знал, что надо ехать из этого ясного, хорошего мира куда-то туда, где все бы¬ло вздор и путаница. Через неделю вышел отпуск. Гу¬сары, товарищи не только по полку, но и по бригаде, дали обед Ростову, стоивший с головы по пятнадцати рублей подписки, — играли две музыки, пели два хо¬ра песенников; Ростов плясал трепака с майором Ба¬совым; пьяные офицеры качали, обнимали и уронили Ростова; солдаты третьего эскадрона еще раз качали его и кричали «ура!». Потом Ростова положили в сани и проводили до первой станции. До половины дороги, как это всегда бывает, от Кре¬менчуга до Киева, все мысли Ростова были еще наза¬ди — в эскадроне; но, перевалившись за половину, уже 317