В стране моего детства

128129ворила она не то в шутку, не то всерь-ез.Маша вела все наше хозяйство. До прихода мамы и отца из школы успе-вала прибрать всю квартиру, до блес-ка вымыть крашеные полы, сделать постирушку, приготовить обед, кото-рый обычно состоял из жирных щей и какой-нибудь каши: гречневой, овся-ной. Обедали мы в столовой за столом, накрытом белоснежной скатертью, отец настаивал на этом. Хотя сам он вырос в рабочей семье, где чаще все-го обходились клеенкой, но настаивал ради мамы, которая выросла совсем в другой среде и не представляла, как это можно есть на клеенке. Подавались к столу и салфетки. Все это приходи-лось стирать той же Маше, и нередко можно было услышать от нее, склонив-шейся над корытом с бельем:– Подумаешь, баре!Но произносилось это тихо, «про себя», ибо брата своего Василия Ми-трофановича, выбившегося из рабочих в учителя, Маша глубоко уважала и по-баивалась. Любила она и маму, пото-му что была та с нею добра и ласкова. Никогда не давала понять, что чем-то недовольна золовкой.Удивляет то, что отец, столь требова-тельный в соблюдении внешних атри-бутов стола, признавал только здоровую деревенскую пищу, к какой привык с детства. Никаких разносолов! Щи, каша, кисель. Но если уж подавались щи, то мясо, как говорится, в них «сто-яло». Подавались они обязательно на двойной тарелке, к чему Маша тоже не сразу привыкла. Дома-то все хлебали из одной большой чашки. И только для мамы, когда она появилась в семье, ставилась отдельная тарелка.За обедом я нередко развлекалась тем, что гоняла по поверхности щей кружочки жира, мне нравились сол-нечные блики в них. Но строгий взгляд отца из-под нахмуренных бровей и ла-сковый, укоризненный взгляд мамы говорили мне, что не следует этого де-лать. Однажды, увлекшись, я опроки-нула тарелку и выплеснула горячие щи себе на грудь. Вот поднялся переполох! С меня стащили платье, рубашку, при-ложили к покрасневшей коже сыру...