Дневники 1891–1932 гг.

<1897> 27 апреля 1897 года Где-то я встретил такую мысль: молитва имеет тот смысл, что это отчет в прожитом дне, самопроверка. Я начинаю этот дневник с тем, чтобы он заступил мне место молитвы. Я чув-ствую, что последнее время, особенно этот последний год, я чрезвычайно мало подвинулся в своем развитии и самосо-знании. Пусть этот дневник послужит искусственным факто-ром к развитию самосознания. Это одна причина. Другая же та, что мне интересно сохранить себе себя и свою жизнь. По-этому я и начал дневник теперь, перед самыми экзаменами. Аттестат — это первая из поворотных точек моей жизни, если не считать переезда из Москвы в Феодосию, который, как я уже давно вижу, произвел громадные перевороты во мне. Тем интереснее будет сохранить об этом память. Я еще не испытываю экзаменационной горячки. Будучи на Пасхе в Коктебеле, я испытывал гораздо больше волнения, чем теперь. Когда я сегодня проснулся, первым звуком, долетевшим до моего уха, был сдержанный плач в соседней комнате. Саша уже проснулся и тоже, по-видимому, прислушивался. «Что это? Кажется, кто-то плачет в комнате рядом?». Жорж, уже вставший и одетый, вышел из комнаты и через несколько минут вернулся: «Знаете, — этот офицер только что бил сво-его денщика — это он плакал. Он мне только что рассказал об этом». Мы были все сильно возмущены. «Собственно, нам бы следовало донести полковому командиру. Но неловко гим-назистам, да и нельзя», — сказал Саша. «По-моему, следует ему сделать намек на это за обедом. А потом я расскажу обо всем Андрею Васильевичу», — заметил Жорж. Меня этот факт ужасно возмутил. Вообще, я замечал за собой, что если мне приходится слышать о каком-нибудь унижении человеческой личности, то в груди у меня что-то 109