Переспать с идиотом

115ногами на пустых пирожных что вошел на кремовых своих да на шоколадных а вышел с галстуком варенья и облизал пото-му что было не было потому что было нигде и ничто а ста-ло возможно да блин как пустого да бессвязного как густота так и брожения как выделения что и винного как пузыря да надувного глазастого опять в шесть или в пять 2.Что, где был уже холод жаркого озноба из печи, дым из тру-бы крематория, мыла, пенящегося из-под кожи, и что лежал-то Сергей на самом деле и впрямь в морге и тер он нос свой, и ду-мал, что холодно, однако, туточки, на металлическом столе, и не дышал в дырочки, лишь бы не заметили и не сожгли.А что работничек-то уже закусывал от микроволновки жа-реным яйцом с колбасой, да с луком, дабы подкрепиться и пой-ти вскрывать очередного, нафикстуаривать, румянить с торже-ственностью нос его непослушный, подрисовывать скорбность надбровных дуг и выделять тенями строгость губной линии.«Как живой! Блин, скажет про меня Бронкси!» – встрепе-нулся Сергей.И так он и лежал голый с голыми ногами на холодном метал-лическом столе, дрожа от страха и стыда, что вот сейчас вот-вот его раскусят и – ага-а, попался, гад! – проткнут ножом живого в живот. И тогда-то он уже точно ничего не сможет поделать на новом начале – ни Бронкси доказать, ни профессору доказать, ни даже Егору доказать. А Егор-то, похоже, запал на Бронкси, что микстура для всех кишащих тварей стара, как мир, из боло-та выскользнувший, что надо только постараться и ему, Сергею, спрыгнуть с этого стола и дальше, дальше, по кафелю до завет-ной дверцы, и тихо и незаметно, чтобы не успели ножичком. И уж тогда-то и доказать им всем. А работник уже вытирал салфеткой сальные губы, брал нож и подавался из теплой светлой комнатенки в прохладный про-