В тупике

31И, благодушно улыбаясь, он потирал руки. Ах где же вы, мой маленький креольчик, Мой смуглый принц с Антильских островов. Мой маленький китайский колокольчик, Изящный, как духи, как песенка без слов? Такой беспомощный, как дикий одуванчик... Гребенкин прервал пение намеренно-громким, ни с чем не считающимся голосом: — Хозяин, эти стекла коротки, — наставить кусок, или есть у вас стекла побольше? Агапов, мягко улыбаясь, подошел к нему. — Нет, побольше нету. Уж наставьте, ничего не поделаешь. Потом, как-то странно нараспев, читал стихи Борис, пле-мянник Мириманова. И стихи все были такие же, говорившие о легком, бездумном веселье, праздной и богатой жизни, утончен-но-сладострастном соприкосновении мужчин и женщин. В группе девушек нервных, в остром обществе дамском, Я трагедию жизни претворю в грезо-фарс. Ананасы в шампанском, ананасы в шампанском!.. Голос красиво и гибко пел, и баюкал на мелодических сти-хах. Катя вдруг отдала себе отчет, почему у этого Бориса глаза так странно-красивы и томны: они были искусно подведены снизу тонкою черною черточкой. Катя с Дмитрием уходили. Барышни убеждали его отложить отъезд до завтра. — Нынче именины Гуриенко-Домашевской, вечером все будут у нее. Она будет играть; Белозеров, наверно, придет, бу-дет петь. — Нельзя. Сегодня вечером должен быть в полку. Они вышли. Катя жадно дышала морским ветром, с души смывалась колдовская красота баюкающей музыки. Она вздра-гивала плечами и повторяла: