Очерки (1884 - 1885 гг.)

с ш и т о е п л а т ь е и н о ж н и ц ы х о р о ш е г опарикмахера сумели подчистить мочальныечерты лица и фигуры настолько, что "неотличишь и от барина". Лицо его было не старо,но заспано и вообще поношено, и все его телоказалось вялым.Наконец явился карась. С шумом, гамом икриком, дребезжа дряблым голосом, накинулсяна него дряблый человек, пробормотал что-то оВаршаве, о полиции, накричал что-то оба п п е т и т е и , д е л а я в с е э т о , в с е м с в о и мсуществом стремился к принесенному карасю.Из собственной бутылки он проглотил две рюмкиводки, одну за другой, уселся, расправил локти,расстегнул рубашку на шее и, очевидно,готовился "пожирать".Но увы! первый же кусок, который онположил в рот, так и застрял у него в горле. Онжевал этот кусок необычайное количествовремени и проглотил с величайшими усилиями.— Нет! Не идет в горло! — бросая вилку инож на стол, беспомощно воскликнул он, прямообращаясь ко мне. — То есть, чорт его знает,что такое творится! Что ни съем, не идет! Что тутделать?Именно беспомощность, в которой оннаходился при виде прекраснейшего карася, иневозможность удовлетворить им своегоогромнейшего аппетита и заставили меняразговаривать с ним.30