Реликтовые истории

Зачастили. Во вкус вошли. Нет, шучу. Просто — к дому пришлись. Были рады там — нам обоим. Поначалу бывали — вместе. А потом — уже врозь, по отдельности. Так сложилось. Так получилось. Так разумней. И лучше — для нас. Я здесь бывал запросто. В отношениях добрых был и с Алёниной ма¬терью, Аллой Александровной, полной, медлительной, несколько том¬ной, красивой женщиной, почему-то казавшейся мне пожилой, хотя бы¬ла в те года она хороша собою и достаточно молода, и с бабкой, любив¬шей со мной разговаривать и вспоминать былые богемные годы. Показывая на рояль, бабка мне говорила: — Вот, любил под этим роялем наш приятель, художник Осьмёркин ночевать. На полу. Всех нас уверял, что здесь ему очень нравится. Или, в угол взглянув зачем-то: — Вот здесь, в уголке, обычно Маяковский любил сидеть. Добрый он был. Печальный. И одинокий какой-то. Совсем не такой, как этот просто ужасный памятник на площади, ну ни капельки не похожий, официальный. Или, стоя возле окна: — Вот тут, вот на этом самом подоконнике, мы с Пастернаком од¬нажды вдвоём сидели. Рано утром. Ни свет, ни заря, он пришёл, взбу¬дораженный, к нам. Был изрядно выпивши. Ладно уж. Согласитесь, ну с кем не бывает! Да ещё и вина принёс. И тогда мы выпили с ним. Целых три часа, или больше, говорил он, а что говорил — совершенно сейчас не помню. Клёкот сплошной, бормотание. То взахлёб, горячо, увлечённо, то чуть слышно, едва разберёшь. Только звук его голоса в памяти и остался. Шмелиный гул. Что-то вроде виолончели. Музы¬кальный голос. Живой. Манера подобная — связывать с кем-нибудь или с чем-нибудь какое-нибудь, любое, место в доме или попавшийся на глаза случайный пред¬мет была в молодые годы и у самой Алёны. Увидит, положим, на полке флакончик пустой от духов — и тут же мне говорит: — Вот, надо же, были духи французские. Прелесть, и только. Ша¬нель. А теперь их нет. Пришёл на рассвете ко мне Вознесенский, с боль¬шого похмелья, увидел духи — да и выпил. Увидит в углу забытую, недопитую рюмку — и сразу: — Это Сапгир при...