Рассказы. Повести. 1892–1894

46 – Худо! худо! – повторил он. – Привыкнешь! – сказал Толковый и засмеялся. – Теперь ты еще молодой, глупый, молоко на губах не обсохло, и кажется тебе по глупости, что несчастней тебя человека нет, а придет время, сам скажешь: дай бог всякому такой жизни. Ты на меня погляди. Через неде-лю времени пройдет вода и поставим тут паром, вы все пойдете по Сибири гулять, а я останусь и зачну ходить от берега к берегу. Уж двадцать два года так хожу. День и ночь. Щука и нельма под водой, а я над водой. И сла-ва богу. Ничего мне не надо. Дай бог всякому такой жизни. Татарин подложил в костер хворосту, лег поближе к огню и сказал: – У меня отец хворый человек. Когда он помрет, мать и жена сюда приедут. Обещали. – А на что тебе мать и жена? – спросил Толковый. – Одна глупость, брат. Это тебя бес смущает, язви его душу. Ты его не слушай, проклятого. Не давай ему во-ли. Он тебе насчет бабы, а ты ему назло: не желаю! Он тебе насчет воли, а ты упрись и – не желаю! Ничего не надо! Нету ни отца, ни матери, ни жены, ни воли, ни двора, ни кола! Ничего не надо, язви их душу! Толковый потянул из бутылки и продолжал: – Я, братуша, не мужик простой, не из хамского звания, а дьячковский сын и, когда на воле жил в Кур-ске, в сюртуке ходил, а теперь довел себя до такой точ-ки, что могу голый на земле спать и траву жрать. И дай бог всякому такой жизни. Ничего мне не надо и никого я не боюсь, и так себя понимаю, что богаче и вольнее меня человека нет. Как прислали меня сюда из России, я с первого же дня уперся: ничего не хочу! Бес мне и про жену, и про родню, и про волю, а я ему: ничего мне не надо! Уперся на своем и вот, как видишь, хоро-шо живу, не жалуюсь. А ежели кто даст поблажку бесу