Пазл-мазл

86И вдруг — треск, да так громко, что даже я, не часовой, услышал. Гриня, конечно: «Стой! Кто идёт?» Хорошо, что сразу в том направлении не пальнул. Я бы, наверное, с ис-пуга нажал курок. А Шлиц действовал по уставу. Да и у коня-ги хватило ума заржать: по-настоящему, во всю жеребцов-скую глотку. Он больше нас обрадовался.Конечно, прибежал начальник караула. Переполох. Ку-личника разбудили. А он же срочную в польских уланах слу-жил, знает обращение с лошадьми. Достал из кожуха короч-ку чёрного хлеба, как будто нарочно держал для такого случая. Гладил лошадиную морду и приговаривал: «Унзер орем бройт» — «Наш скудный хлеб». Столько лет прошло... И если б я своими глазами не видел, не поверил бы, что конь будто не губами взял хлеб, а рукой, как человек. И сразу прозвали коника Бройт*.За спиной две трамвайные женщины моих лет обсужда-ют кого-то: «Вообразил о себе много чести, а совести ни на грош».Вот так ход, женщины! А у гроссмейстера ума не хватило.Столько лет думаю про нашего командира, хочу его на-туру разгадать. А тут одна фраза — и в дамки! Вот: у Ихла-Михла был только гонор, а совести не было. Храбрость, ум, расчётливость на пять ходов — это конечно, тут его немцам ни разу не удалось переиграть. Но не это стержень характе-ра. Не ключ к замку.Примеривал я его к Ковпаку — не подходило. Не тот пазл. Вот у Сидора Артемьевича совесть была. И справедли-вость, и жалость. Но Ковпаку присниться не могло такое * Хлеб (идиш).