На берегу Красного моря

какъ ни Ахмедъ, ни Юза — присяжные проводники — не моглиуже исполнять своихъ обязанностей. Дорогу нашу теперьдовольно часто обозначали высокіе, побѣлѣвшіе на солнцѣ,остовы верблюдовъ, а иногда и людей, прежде пострадавшихъи погибшихъ въ пустынѣ; эти ужасные знаки служили длянасъ и вѣхами, указывавшими путь, и страшными mementomore. Не будь у насъ подъ бокомъ освѣжающихъ волнъКраснаго моря, мы едва ли бы выбрались изъ пустыни; я, покрайней мѣрѣ, обязанъ своимъ спасеніемъ единственночастому купанью въ морскомъ прибоѣ. Едва закружится головаи застучитъ въ вискахъ, едва мысли начинаютъ путаться ипереходить въ страшный кошемаръ, какъ я кричалъ, чтобыкараванъ останавливался; едва ступая ногами, я сходилъ съверблюда, срывалъ съ себя одежды и бросался въ голубыяволны, не думая ни о какихъ морскихъ чудовищахъ. Толькоблагодаря этому освѣжающему купанью, я предохранялъ себяотъ пораженія солнечнымъ ударомъ, который былъ бысмертеленъ для меня въ тогдашнемъ обезсиленномъсостояніи. Какъ мы доѣхали въ тотъ день до ночлега, я не могупредставить теперь; помню только, что, когда разгруженыбыли верблюды и мы улеглись уже безъ ужина и чаю на своиплащи, и холоднымъ ночнымъ воздухомъ пахнуло на насъ съморя, то мы словно ожили. Въ ту ночь стало до того свѣжѣть,что мы даже начали зябнуть, это было якоремъ спасенія дляменя. Едва я почувствовалъ, что кожа моя начала энергическиработать подъ знакомымъ намъ, сѣверякамъ, дѣйствіемълегкаго холодка, какъ я оправился до того, что снова сталъбодрымъ, веселымъ и ощутилъ потребность ѣды. Оправилисьи мои арабы, но этихъ дѣтей пустыни пугалъ ночной холодъ, иони дрогли до непріятнаго ощущенія. Согрѣться же имъ былонечѣмъ, потому что у насъ было нечѣмъ разложить костра.Поѣли въ сухомятку черстваго синайскаго хлѣба, оливъ,начинавшихъ горькнуть, козьяго сыру и, запивши бурдою, иулеглись спать снова и заснули сномъ праведниковъ. Проснувшись на другой день и чувствуя себя довольнободрымъ, я началъ оріентироваться на счетъ нашегогеографическаго положенія...