Город в долине

почти убрав карандашные, но не справившись, конечно, с черниль­ными, фиолетовыми, восходящими, надо думать, к какой-то другой эпохе, к предшествующему поколению, вкусившему много знаний, еще больше горя. Было, вообще, не совсем понятно, как мог такой человек сохраниться в советских условиях, как он выжил, не замате­рев душой, в эвакуации, в послевоенной Москве, в ожидании своего в сорок шестом году арестованного отца (в лагере, между прочим, подружившегося с тем, тогда еще относительно молодым филоло­гом, который, состарившись, давал теперь его внуку уроки древне­греческого...), отца, освобожденного в пятьдесят пятом и почти сра­зу же скончавшегося от инфаркта, не дожив, говорил мне Констан­тин Павлович, ни до чего, ни до двадцатого съезда, ни до первых, тайных, окольнейшими путями переданных писем из-за границы, от когда-то уехавших в эмиграцию родственников, первых, опас­нейших с ними встреч. Мать П.Д., Елена Сергеевна, в разговорах наших почти никогда не участвовавшая, смотрела то на меня, то на мужа, то на сына, то опять на меня, какими-то странноватыми, удивленными, одновременно чуть выпученными и выкаченными глазами, из которых как будто кто-то когда-то взял и вынул блеск, огонь, юмор; я так никогда и не узнал кто, почему. Если я ничего не путаю, она мирно, всю жизнь, преподавала все в том же университе­те немецкий и, кажется, датский, так что романское влияние всту­пало во взаимодействие и отчасти в противодействие с влиянием германским; П.Д., и немецкому, и французскому обученный еще в детстве, помимо и как бы даже вопреки советской школе, ненавист­ной ему, разумеется, так же, как и мне, чувствовал себя и в той, и в другой сфере совершенно свободно, в отличие, наоборот, от меня, никакого домашнего образования, по сути, не получившего, доби­равшего, что еще можно было добрать, на ходу, на лету, из разгово­ров с Константином Павловичем, из книг и из воздуха. В воздухе, временами, чувствовалась гроза. Такое бывало у меня впечатление, что вот сейчас, за пять ...