В плену у горцев

30 казывались. Я сижу в бурке и шапке и смотрю, что будет; бросили меня одну... Тогда вышла девка, ихняя барышня, ростом большая, толстая, и говорит мне что-то по-своему, а я не понимаю. – Выпсих-выпсих! Я это понять не могла, пока она не показала мне, рукой махнув на землю, значит, «слезай». Скоро она добавила по-русски: – Садись, садись. У них ведь жил беглый русский, вот она и знала русское слово. Еще прибавившая, погодя: – Унемшту-коньшт, – и опять махнула рукой к двери: «пойдем, дескать», я пошла за ней в саклю. В сакле мне показалось все некрасиво, не по-русски все. Сесть негде, лавки нет, стола нет, стульев нет, среди сакли труба в крышу над огнем. По одну сторону стоят сундуки в два ряда – сундук на сундук. Сундуки хорошие, деревянные, нехудо сделаны, зеленые, с медными гвоздиками. Через всю саклю протянута вешалка дере-вянная вроде палки длинной или жерди; на ней висят кабардин-ские одеяла, ватные, ситцевые, односпальные и все налицо; крова-тей нет. Садиться надо на заглинок кругом трубы, где намощена скамеечка из глины вокруг огня. Пока огонь горит, они все коптят-ся у него, как цыгане. Сбежались, в ту пору со всего аула кабардинки, женщины и девки, смотреть на меня, а мужчин не было. Для женщин и мужчин были отдельные сакли. Сняли с меня шапку и бурку; разглядывали меня и волосы особенно, но не очень торкались об меня. Подиви-лись на крест шейный медный и сняли его с груди и серьги из ушей. Детишки крест подхватили для игры; взяла меня жалость, что они считают его за игрушку и не понимают, для чего крест ну-жен. Вглядевшись в меня, старенькие старухи попримечали, что ноги у меня, в крови и струпья позасыхали на ногах, и стали гово-рить по-своему: – Галла-Галла! (Господи-Господи!) О, ухаменчкигуш! (беднень-кая!) Я не ведала, что они меня жалели, как уже пожила с ними, так поприпомнила слова, которые стала понимать. Принесла тут одна