В плену у горцев

30 щина с христианином в присутствии посторонних, так искательна и угодлива, когда уверена, что за ней не присматривают. За увле-чением скоро последовало разочарование. Андрей оказался не-годяем, и увлекшаяся им женщина страдала втайне. Ее душило уяз-вленное самолюбие, униженное достоинство. Несносен был и Аслан. Добиваясь наибства, он возбудил нема-лое против себя негодование. Были тайные замыслы на его жизнь. Распускали слухи, будто он изменник, будто сам посылал лазутчи-ков в русский лагерь не с целью выведать численность и располо-жение войск, а с целью продать за десять туманов Дышнынскую сотню. Старый наиб по-прежнему был ласков; но Аслан не верил этим ласкам: он знал, что Альдам храбр, хитер, добр, но слаб и по большей части служит орудием чужих целей. Как человек опытный и прозорливый, Аслан был убежден, что чем наружно ласковее будет с ним наиб, тем сильнее и быстрее действуют его враги. Нужно было или самому действовать решительно, или сдаться. Такие мысли волновали Аслана при въезде в родной аул; вот почему он так нелюдимо встретил свой двор и изменился в лице, когда его дорогой, любимый конь споткнулся у порога. Плохой, видно, знак! V Старый Альдам пользовался заслуженным уважением в ауле, хотя и нельзя было не видеть, что наиб постарел и обессилел. Будь это кто-нибудь другой, можно бы сказать: «Ты послужил, как умел, теперь иди на отдых». Но Альдаму этого нельзя было сказать. Еще многим и не раз придется обратиться к вельможному старику с просьбой о защите, о гостеприимстве, о заступничестве, о куске хлеба. Альдам был слишком дорог, по воспоминанию, чентынцам. Незадолго до окончания уразы Альдам обратился к своему ку-наку в Дышны, к Цоуку, с просьбой отпустить к нему на несколько дней его батрака, который, владея хорошо топором, заслужил себе некоторую известность. Цоук, конечно, не отказал, потому что созна-вал, что к Байраму у таких хороших хозяек, как бабы Альдама, мо-жет явиться большая нужда в разной работе, которую они откла-дывали до времен...