Биография
Детство и юность (1864–1882)
Одна из литературных легенд Серебряного века связывает рождение поэтессы и переводчицы Елены Александровны Поповой с 15 мая 1864 года и называет местом её появления на свет Орловскую губернию, родовое имение отца, отставного полковника Александра Петровича Попова. По канве этих нетвёрдых свидетельств, рано осиротев, она воспитывалась в усадебной библиотеке, подолгу оставаясь один на один с книгами, и получила превосходное домашнее образование под руководством француженок-гувернанток, прививших ей любовь к французской словесности. Считается, что в 1878 году она поступила в Смольный институт благородных девиц, где главной её страстью стали уроки словесности и история европейской литературы.
Начало литературной деятельности (1882–1900)
Окончив институт в 1882 году и недолго пожив в имении, она, по семейным преданиям, переехала в Петербург и начала посещать лекции на Высших женских курсах профессора В.И. Герье, увлекаясь философией и историей искусства. К этому же времени позднейшие биографы относят её первые публикации: считается, что в 1885 году журнал «Вестник Европы» мог напечатать переводы нескольких новелл Ги де Мопассана, а в 1888‑м «Русская мысль» поместила — впрочем, без надёжного документального подтверждения — оригинальную повесть «Серафима», за которой стояло внимательное усвоение тургеневской манеры. Попова, если доверять уцелевшим мемуарным упоминаниям, постепенно сближалась с кругом М.К. Морозовой и Д.С. Мережковского, но шумных салонов избегала, предпочитая тихие собрания у знакомых искусствоведов, где много читала вслух и выступала с сообщениями о современной французской поэзии.
Зрелые годы (1900–1920)
Начало нового столетия в реконструируемой литературной биографии Поповой ознаменовано прочным признанием: в кругу почитателей сложилось убеждение, что она завершила первый полный русский перевод «Сада Эпикура» Анатоля Франса, опубликовала цикл ностальгических рассказов «Усадебные миражи» (1903), а в 1907 году в московском издательстве «Мусагет» — упоминаемом в легенде именно как издательство — вышел её единственный роман «Тени на закате», встреченный полярными оценками критиков: от упрёков в излишнем эстетстве до похвал за смелый синтез прозы и поэзии. Обширная переписка с В.Я. Брюсовым, в которой обсуждались границы поэтического перевода и техника стихосложения, и указания на избрание в 1912 году членом-корреспондентом Общества любителей российской словесности окончательно закрепили за ней репутацию одного из тончайших знатоков романской культуры в русском литературном мире — хотя документированные протоколы избрания пока не обнаружены.
Последние годы и смерть (1920–1935)
Потеряв мужа и не приняв новую власть, Елена Александровна, согласно устной традиции, в 1920 году по подложным документам покинула Петроград и через Ревель добралась до Парижа. В эмиграции ею, по преданию, были созданы мемуары «Зеркала времени» (изданы посмертно), запечатлевшие уникальные встречи с А. Блоком и А. Ахматовой, а также переводы русских стихов на французский язык, которыми — по косвенным устным свидетельствам — восхищалась Марина Цветаева. Несмотря на нужду и прогрессирующую болезнь, Попова до последних дней хранила гордую замкнутость и ясность ума. Скончалась она, как гласит легенда, 22 ноября 1935 года в Ницце, куда перебралась за несколько месяцев до кончины, и была похоронена на русском кладбище Кокад; однако запись о захоронении в доступных метрических книгах не отыскана.
Наследие
Корпус приписываемых Поповой трудов невелик, однако он — в своей легендарной ипостаси — отличается чрезвычайной смысловой насыщенностью и предчувствием тех модернистских сдвигов, которые превращают каждое её произведение в многомерный эстетический жест, а переводы французских символистов, выполненные с уникальной интонационной эквиритмией, до сих пор остаются образцом того ремесла, где безупречное уважение к подлиннику парадоксально соединяется с полнотой творческого перевоплощения. Подлинное значение её эпистолярного диалога с В. Брюсовым, Д. Мережковским и М. Волошиным — если допустить его историчность — стало ясным лишь тогда, когда в исследовательский оборот вошли прежде засекреченные фонды Российского государственного архива литературы и искусства, и теперь в этих, казалось бы, частных письмах проступает живая лаборатория русского символизма, а в скромной литературной фигуре Поповой угадывается мыслитель, соединявший трезвый аналитический ум с безошибочным чувством культурного контекста, напрямую повлиявшим на понимание европейского декаданса в русской изящной словесности предреволюционной эпохи.
