Пикник во Флоренции

Горунин улыбался и чувствовал даже некоторое удовольствие, когда резвая Клара поставила его на колени и своими беломраморными руками убирала его голову и касалась его лба; и слышал он ее горячее дыхание, и прикасался ее платья, даже слышал биение ее сердца: так близко от его уха был корсет прекрасной Клары, обрисовывавший роскошный стан и тепло воздымающуюся грудь. Он признался сам себе, что был действительно глуп с своей меланхолией, что не умел разом сообразить своего положения, между тем как в этом-то уменье и состоит уменье жить. "Надо наслаждаться активно,- говорил он,- а не пассивно!" - Но и это пассивное наслаждение жизнью было для него уже много: он как будто ожил, точно выходя из обморока и усыпления, под прикосновением белых рук, слыша трепет сердца и чувствуя на лице своем горячее дыхание красавицы. Подавленный этим впечатлением, он действительно походил на скелет древних эпикурейцев, неподвижный посреди кружка неистово и бешено пляшущих вакханок: Каролина, Лоренцина увлекли и других дам, и Перуцци, и даже Андрея Ивановича, и при звуках музыки, с громкими восклицаниями, вся эта толпа кружилась около бледного Горунина, не понимающего, что с ним делается, но повторяющего про себя: - Вот это жизнь!.. Мария Грациа и Тарнеев смотрели на эту сцену. Тарнееву показалось, что Горунин глубоко страдает. Мария Грациа тоже смотрела на него не без участия. - Кажется, ваш приятель совсем не расположен к этой шутке,- сказала она,- освободите его: он, право, жалок. Тарнеев бросился к толпе. - Нет, господа! - воскликнул он.- Нет, наша смерть нехороша! Дай мне гирлянды, Горунин: я буду смертью! И он снял гирлянды с Горунина и накрылся скатертью как саваном. Горунин еще так сильно находился под обаянием своей раздраженной чувственности, что уступил цветы Тарнееву почти с сожалением, думая про себя: