Кольца

тоненькие, курчавые рыжие волосики; только глаза твои; как у твоего брата, карие, не очень большие, но жиз-ненные, яркие, как огоньки. Потом они любили кататься по дому в длинненькой корзинке с выпуклым дном: это была им лодочка, и я возила их по полу, и они гикали так смело, так жизненно... И с ними всегда их кукла. Только вот что неприятно: мыши проели щеку у той куклы, голова была восковая, и лицо обтянуто расцвеченной тряпоч-кой... Все же дети любили ее больше всех других игрушек. (Молчит.) Аглая глядит на нее и не замечает, как плачет, потом испуганно ощупывает щеки и пытается незаметно утереть слезы. Аглая (едва слышно). Милые, милые мальчики! Анна. Бедная Аглая! Аглая (глядит на нее с изумлением). За что же ты меня жале-ешь? Анна. Это оттого, что ты не понимаешь главного. Ведь не у меня одной и не у меня первой умерли дети. Аглая. Анна, но это-то и есть самое ужасное. Самое ужасное, что у всех умирают. Лучше, сто крат лучше мне было бы, чтобы все трое умерли у меня и больше никогда ни у ко-го не умирали. Смертью нельзя утешиться от смерти. Нет, нет. (Плачет потихоньку.) Анна. Я не утешалась, Аглая. Это я теперь говорю тебе в утеше-ние, потому что ты жалеешь меня и не помнишь, что это все равно - я или кто иной, или ты. Если дети умирают, то не все ли равно у какой матери? Если дети мучаются... Аглая. Они мучились, Анна?