Памяти А.С. Пушкина

26 тельность французскаго и нашего поэтовъ. И во Францш до X Y I I в. включительно, королевская власть была прогрессивной силой, руководившей поступательныиъ движешемъ народа на пути проевещешя и культурнаго развипя. Но съ X Y I I в. роль ея изменилась: переставь быть средствомъ и обратившись въ ц^ль въ себе, власть круто повернула къ тому абсолютизму, который естественно представился Расину въ чертахъ аз1атскаго деспотизма и вызвалъ его едюя обличешя. Иначе представилось дело Пушкину, который былъ вполне нскренннмъ идеалистомъ монархизма. Припомнимъ, что онъ и „паденье рабства" ожи-далъ „по ман1Ю царя" и отъ него же—восхода „зари свободы просвещенной". Бакъ маркизъ Поза въ драме Шиллера и онъ вёрилъ, что,—пока общество не созрело до иной формы прав­лен i a7— монархъ-просветитель есть единственная надежная га­р а н т закономернаго развит1я духовной и матерьяльной жизни народа. Но почему же Пушкинъ, оценивая значеше Годунова и расходясь съ Карамзиным^ по существу, все-таки настаивалъ и на отрицательной стороне личности Годунова, почему онъ не захотелъ признать въ немъ народнаго избранника, а взан^шъ того, несмотря на все положительныя стороны правлешя Бо­риса, представилъ намъ какъ бы самоосуждение типа узурпатора трона? Должны ли мы довольствоваться выводомъ проф. Жданова, что Пушкинъ хотелъ выяснись только, что Годуновъ все же не былъ земскимъ царемъ, или же искать еще другого объяснешя? Намъ кажется, что въ идее драмы Пушкина отразился иной за-мыселъ, навеянный инымъ течешемъ мыслей, уже нашедшимъ себе выражеше въ нетоторыхъ произведешяхъ западно - европейской литературы конца прошлаго и начала нынешняго века. И Бо­риса коснулась струя романтизма, более цельно вылившаяся въ образе Лже-Димитр1я, но въ иной форме. Бъ мученьяхъ совести Годунова, въ его разочарованности впервые у насъ въ драматической литературе возбужденъ былъ этико-философсвШ вопросъ о значеши личности и того индивидуализма, который становится въ оппозищю съ неизбежными рамками условй общественн...