История русской интеллигенции

лическомъ характерѣ“ и „озлобленномъ умѣ“, что напоми­наетъ Чацкаго. Рѣзкая оппозиція пошлости, рутинѣ, обску­рантизму общества, столь характерная въ Чацкомъ, была, повидимому, отличительной чертой Грибоѣдова: онъ гораздо меньше Пушкина и даже Лермонтова умѣлъ уживаться въ этомъ обществѣ, да и вообще среди господствовавшихъ по­нятій и порядковъ. Нелишне отмѣтить и то, что, въ про­тивоположность будущимъ славянофиламъ, Грибоѣдовъ тя­готѣлъ къ Петербургу, а Москву не любилъ, чувствуя себя въ московскомъ обществѣ въ положеніи Чацкаго. Эта анти­патія къ Москвѣ была у него, москвича, застарѣлая и проч­ная,—она питалась впечатлѣніями дѣтства и юности. Сюда относится слѣдующее мѣсто въ письмѣ къ Бѣгичеву (отъ 18 сент. 1818 г.): „Въ Москвѣ все не по мнѣ: праздность, роскошь, несопряженныя ни съ малѣйшимъ чувствомъ къ чему-нибудь хорошему. Прежде тамъ любили музыку, нынче и она въ пренебреженіи; ни въ комъ нѣтъ любви къ чему- нибудь изящному, и при томъ „нѣсть пророка безъ чести, токмо въ отечествѣ своемъ, въ сродствѣ и въ дому своемъ“: отечество, сродство и домъ мой—въ Москвѣ. Всѣ тамошніе помнятъ во мнѣ Сашу, милаго ребенка, ко­торый теперь выросъ, много повѣсничалъ, наконецъ стано­вится къ чему-то годенъ, опредѣленъ въ миссію и можетъ современемъ попасть въ статскіе совѣтники, а больше во мнѣ ничего видѣть не хотятъ. Въ Петербургѣ я, по крайней мѣрѣ, имѣю нѣсколько такихъ людей, которые, не знаю, настолько ли меня цѣнятъ, сколько я думаю, что стою; но, по крайней мѣрѣ, судятъ обо мнѣ и смотрятъ съ той сто­роны, съ которой хочу, чтобы на меня смотрѣли. Въ Мо­сквѣ другое: спроси у Жандра, какъ однажды, за ужиномъ, матушка съ презрѣніемъ говорила о моихъ стихотворныхъ занятіяхъ и еще замѣтила во мнѣ зависть, свойственную мелкимъ писателямъ, отъ того, что я...